Уважаемые читатели!!
Интернет-журнал «Странник» регулярно публикует на своих страницах статьи (в сокращённых вариантах), посвященные одному из литературных направлений – катарсизм,
которое провозглашено группой белорусских литераторов в апреле 1989 года в городе Полоцке и на данный момент получило распространение и своих сторонников не только
в Белоруссии, но и за её пределами.
На форуме сайта начата
дискуссия: Катарсизм - диспут о понятиях...
В 2000 году вышел из печати 1-й том литературно-теоретического альманаха «Катарсизм», проливающий свет на основные принципы
и сущность нового литературного направления.
В 2010 году увидит свет 2-й том альманаха. Коротко сущность катарсизма может быть выражена несколькими пунктами:
1. Поэтическая пронзительность – своеобразная духовная надрывность, вызывающая у читателя (зрителя, слушателя) катарсис.
2. Реставрация формальной точности – в ритмике, в рифме, строфике и т.п., это что касается стихосложения. В прозе несколько иначе, но, в основном, линия та же.
3. Суггестизация ощущения (поток ощущений). Вопрос внушения ощущения читателю, слушателю и зрителю стоял всегда в литературе. И в наше время он не потерял новизны и необходимости.
4. Достижение смысловой точности – слова, словосочетания, предложения и т.п., и, как следствие, всего произведения как двучастного явления материального и духовного порядка.
Ведь точность формы устанавливают не рамки, а законы свободы.
Редакционная коллегия надеется, что данный раздел журнала будет интересен не только особо пытливым и любопытствующим читателям, но и всем любителям теории современной литературы.
Перечень статей:
Зайцев О. "Истоки катарсизма"
Тавров А. "Канон, как проекция древа"
Бородач О. "Принципы метафористики катарсистов"
Манифест катарсизма
Пулькин Л. "Катарсический смех"
Олег ЗАЙЦЕВ (Минск)
ИСТОКИ КАТАРСИЗМА
Всякое движение предполагает динамику. И
вопрос лишь в том, революционно либо консервативно это движение,
в зависимости от того, направлено оно вперёд
или назад. Динамика в литературе также подразумевает движение
художественной мысли автора, развитие системы его мировоззрения
сквозь призму героев, явлений и ситуаций, которые с данными
героями приключаются. Динамика в поэзии есть радикальность в
отображении действительности, вне зависимости от её
происхождения.
В этом смысле движение в литературе являет собой ни что иное, как
череду направлений, течений и школ, непрерывно сменяющих друг
друга, совершенствующих имеющиеся художественные методы.
Подразумевается, что революционность либо эволюционность того
или иного направления /течения, школы/ заключена в способности
его последователей внести в пирамиду художественности нечто
новое, необычное и, в то же время, вобравшее в себя остроту
текущего момента, того временного отрезка эпохи, в котором оно
зарождалось и жило.
Пробел образовавшийся в литературном процессе второй половины ХХ века,
можно объяснить скопившимися в художественном слове
противоречиями, кризисом, поразившим литературу в целом.
Ситуацию, в которой оказалась художественная литература на
постсоветском пространстве, как никто более точно, обрисовал в
своём эссе “Русские цветы зла” Виктор Ерофеев: “Последняя
четверть ХХ века в русской литературе определилась властью зла.
Вспомнив Бодлера, можно сказать, что современная литературная
Россия нарвала целый букет fecurs du mal…
Разрушилась хорошо охранявшаяся в классической литературе стена
/хотя в лучших вещах она была более условной, нежели берлинская/
между агентами жизни и смерти /положительными и отрицательными
героями/. Каждый может неожиданно и немотивированно стать
носителем разрушительного начала; обратное движение затруднено.
Любое чувство, не тронутое злом, ставится под сомнение. Идет
заигрывание со злом, многие ведущие писатели заглядываются на
зло, завороженные его силой и художественностью, либо становятся
его заложниками. В социалистическом реализме некоторые из них
находят черты грубого очарования, в его архитектурных формах им
видятся истинные онтологические модели. Красота сменяется
выразительными картинами безобразия”.
На примере ведущих писателей современности, берущих свой отсчет с
А. Солженицына и В. Шаламова, а корнями уходящие в русский
авангард “серебряного века” с его ”Мелким бесом” Ф. Сологуба, Е.
Ерофеев подробно описывает трансформацию как основного типажа
современных произведений, так и метаморфозу литературного
процесса в целом. Совершившая сильнейший толчок от литературы
социалистического реализма литература последней четверти ХХ века
начала на его исходе постепенно увядать, задыхаться в
порожденном ею же смраде “чернухи”, в чаду безысходности и
пессимизма. И если ещё Сергею Довлатову, Валерию Попову,
Вячеславу Пьецуху удается продержаться на плаву за счет
мастерства и незаурядного авторского стиля, то уже в творчестве
Евгения Харитонова, Анатолия Гаврилова, Андрея Синявского,
московских концептуалистов (Д. Пригов, Рубинштейн,
Сорокин и др.) отчётливо прослеживается тупиковость данного направления, его обреченность.
“В более молодом поколении писателей, настойчиво подражающих
образцам литературы зла, ослабляется, однако, напряжение самого
переживания зла. Возникает вторичный стиль, жизненные ужасы и
патология воспринимаются скорее как забава, литературный приём,
как уже проверенная возможность поиграть в острые ощущения” и,
то ли не зная, то ли сознательно замалчивая своё знание о
цикличности всего происходящего в мире и, в частности, в
литературе, автор “Русских цветов зла” риторически заканчивает
эссе вопросом: “Итак, зло самовыразилось. Литература зла сделала
своё дело. Онтологический рынок зла затоваривается, бокал до
краёв наполнился чёрной жидкостью. Что дальше?
Трансформация в общественном
понимании функционального предназначения художественного
произведения, как и самого его носителя, вплелось в повсеместный
поиск того аккумулирующего начала в литературе, которое
позволяло бы вести новый отсчет писательскому слову. Само по
себе это явление выглядит логичным во времена “смены вех”. Как
логичным выглядит стремление многих творцов художественного
слова освободиться, очиститься от многочисленных идеологических
наслоений, литературных штампов и табу, навязанных багажом
предшествующих поколений литераторов. С античных времен очищение
тела и души человеческой носит название “катарсис”. В литературе
последнего десятилетия ХХ века этот процесс получил воплощение в
понятии “катарсизм”. Новое направление, провозглашенное
авторами-участниками одноименного альманаха, следует
рассматривать не иначе, как сквозь призму того понимания, того
номинативного смысла, которое вкладывается в слово “катарсис”.
Слова-синонимы, они связаны между собой множественностью
предназначения, более высоким уровнем самооценки носителя,
стремлением ассерторически взглянуть на происходящие процессы и
явления, бесстрастностью суждений тех, кто избрал данное
направление и, что немаловажно, исповедальностью стиля,
эмпатизацией героев, очищающих духовный и телесный мир как
читателя, так и автора.
Итак, совершим экскурс в
историю понятия “катарсис” с тем, чтобы глубже оценить смысл
термина “катарсизм”...
(Вся статья – в альманахе
«Катарсизм», т.1. Полоцк,
2000г.)
Андрей ТАВРОВ (Москва)
КАНОН, КАК ПРОЕКЦИЯ ДРЕВА
«Как некий херувим,
Он несколько завёс нам песен райских,
Чтоб, возмутив бескрылое желанье
В нас, чадах праха, после улететь…»
А. Пушкин
«Слово – жилец двух миров».
С. Булгаков
Среди многих определений данных к слову «канон» имеется одно, отчасти объясняющее суть дела – предписание, то есть катарсис.
То, что предшествует писанию, как способу жизни языка на бумаге. Некое молчаливое слово по поводу того, что в той или иной манере
собирается изложить автор, если он ещё не до конца умер. Слово, не обладающее никакими явными декларативными признаками и, тем не менее,
содержащее в себе ряд мерцающих оппозиций, таких, как сакральное – профанное, доброе – злое, мужское – женское, прекрасное – безобразное.
Короче, слово это предполагает и предлагает некую иерархию, формирующую ряд животворных внутренних натяжений, смысловых, структурных,
эстетических. Это молчаливое слово и есть канон, предшествующий Улиссу или Евгению Онегину. Причём, слово это целостно и антифрагментарно.
В силу этого одного мы можем определить его природу как райскую. Ад – фрагментарен, парадиз – целокупен. Ад – болезнь на время,
рай – творчество навсегда.
Канон произносится не только по поводу литературы – по поводу раковины, звезды, черепахи произносится канон. Произносится слово, держащее идеальную
энергию раковины, дерева, человека. Поэтому разбить канон, отступить от канона – это испытать и выявить энергию: выброшенная под колеса кукла или расколотая
раковина несут в себе потрясающее по силе послание. Но существовать вне канона или имитировать его – это обречь себя на бессилие языковое,
которое выявится очень быстро. Поразительно, что при самой мощной со времен сюрреализма теоретической разработке и базе – постмодернизм оказался
столь маломужествен в смысле производства поэтических шедевров. Канон, отчасти совпадающий с понятием жанра, и был услышан и выращен именно в качестве
способа удержания языковой энергии. Почти что об этом обмолвился Борхес в заметках о природе классической литературы.
Канон – это древо жизни в литературе, которое, как известно, есть откровение о наилучшем контакте человека с Источником всего, Абсолютом, Богом. Пока
Древо присутствовало в жизни Адама, источник бессмертия, красоты и энергии катарсиса был открыт для него всегда.
Канон – это проекция райского древа жизни,
содержащая в себе его целостность и иерархичность, открытость к неисчерпаемым запасам языковой энергии, в том случае, конечно, если к ним открыт сам автор.
Проще говоря – канон лежит в основе Творения, и уйти от канона, означает выйти из сферы творчества. Вполне сделать это не удавалось никому,
и поэтому графоман испытывает радость, а книги, имитирующие литературу, всё же читаются. Канон по природе своей органичен и является частью
человеческого тела – поэма может стать таким же органом, как сердце или почки, об этом писал поздний Мандельштам. Человеческое тело само, по природе своей,
канонично, и высказывание «человек есть мера всех вещей» не самое пустячное в греческой философии, ибо с частичными коррекциями подтверждается
Кабалой и её гениальным прозрением о Всечеловеке, Адаме Кадмоне. Христианская интуиция говорит о предвечном Богочеловеке Иисусе Христе.
Сведенборг утверждает, что все духовные миры вместе со всеми их обитателями образуют Большого Человека. Канон встроен в человека, как Слово Бога о Человеке.
Поэтому канон катарсический мы можем определить как бесшумное слово
некоего небесного существа, назовем его ангелом, по поводу того, что поведал внутри этого слова автор на своём, одному ему присущем языке.
И если канон соблюден, ангельское простое и мерцающее слово звучит и поет в сердце мира.
И как часто после того как мы прочитали эти восемь или десять строк «о свойствах страсти» или запахе сирени над оврагом и благополучно
забыли их до последнего слова, некая неведомая беззвучная сила поднимается в нашем сердце и оживляет всё видение вплоть до последней строчки,
начиная звучать тогда, когда ещё не выявлен слог, не выделен ритм, не ожило слово. Сила эта и есть канон или катарсическое слово о написанном.
(Вся статья – в альманахе «Катарсизм», т.2, Полоцк, 2009г.)
Олег Бородач (Минск)
ПРИНЦИПЫ МЕТАФОРИСТИКИ КАТАРСИСТОВ
Как вырастают в поэтов? — Исключительно простой вопрос. Правда, чтобы убедиться в простоте его, стоит разобраться в вещах более сложных.
Сложных, так как нам потребуется однозначный, четкий ответ. Каждый ли способен быть поэтом, или все-таки “поэтами рождаются, а не становятся”?
Платон, видевший в поэтическом искусстве лишь подражание чувственных вещей идеям, изгонял поэтов из своего “Государства”, снисходительно именуя художников “третьими от истины”, так как, по его мнению, они снимали копии с копий. Поэзия оказывалась социально бесполезной и даже тлетворной, ведь через сопереживание она усиливала и питала “неблагородные” влечения души.
Аристотель ответил на это учением о трагическом катарсисе (“очищении”) как психотерапевтической функции поэзии и музыки. Именно трагическом, ибо ученик Платона реабилитировал чувственный мир лишь в отношении трагедии и эпоса; заодно он противопоставлял — за что ему спасибо! — историков и поэтов, дозволив последним говорить не о том, что могло бы быть в соответствии с “вероятностью” (правдоподобием) и “необходимостью”. “Поэтика” Аристотеля, почти неизвестная в древности и в средние века, начиная с эпохи Ренессанса издавалась, комментировалась и изучалась как никакой иной трактат. А в XVII веке она стала художественным кредо классицизма и еще в XIX оставалась живым оппонентом романтиков.
Но вскоре Белинский заявил: в искусстве что сказано, то, стало быть, и доказано. Похоже, поэты перестали слыть еретиками от Истории и окончательно закрепили за собой статус полноценных художников.
Невозможно особенности, отделяющие Поэзию от других видов литературного творчества, разложить механически по полочкам. И все-таки.
Некоторые качественные отличия столь очевидны, что их мы сумеем выделить вполне определенно. Наша задача — выявить их оптимальную пропорцию, рассмотреть в комплексе и
выяснить характер взаимопроникновения.
Черта первая: лаконичность. Естественно, в Поэзии глубокая и серьезная идея стремится быть изложенной не в форме страстной тирады, а несколькими, как бы случайными, штрихами на фоне лишенного назидательности текста. Бродский писал: “Краткость... вообще достоинство всякой человеческой речи. Что же касается поэзии, то краткость – мать лирики”.
Ведь и афоризм краток, возразим мы. Значит ли это, что и он — лирическое сочинение, особенно если ритмизован и рифмован? Конечно, нет, ибо налицо — дидактика,
сто процентов дидактики.
Черта вторая: языковое чутье. Его следовало бы поставить во главу угла, но нам сейчас не важен порядок, тем более что к данному качеству творческой личности взывать излишне. Без него, понятно, не будет ни соответствующего стилю и тематике лексикона в произведении, ни выстроенной музыкальной линии стихотворения, ни даже рифмы.
Черта третья: исторический срез. Да, кому-кому, а уж поэту неплохо бы мыслить исторически. Как в проанализированном выше примере (“Оцепеневший дуб кивает лукоморью...”), где сплелись сегодняшняя реальность и пушкинская фантазия. Здесь возможны как включения из строчек классиков, использование известных образов, так и исторические персонажи в роли действующих лиц; и обращение к жанру апокрифа, и опосредованные ссылки на первоисточники. Изрядно раздвигаются рамки сочинения во временном его значении, в контексте, сколь бы старательно ни избегала контекста Поэзия. Точнее, она избегает комментария, а тут одно из двух: либо эрудированность, либо необходимость в толковании.
И, наконец, самая субъективная черта, характеризующая скорее природу творчества, чем его направленность. Это одиночество. Ибо Поэзия — видимо, всегда из-за одиночества,
из-за какого-то внутреннего дискомфорта, а вовсе не от жажды противопоставить себя внешнему миру, из-за вынужденности самовыражения хотя бы на бумаге.
Названные черты есть качественные отличия катарсизма.
(Вся статья – в альманахе «Катарсизм», т.1, Полоцк, 2000г.)
МАНИФЕСТ КАТАРСИЗМА
-А-
1. Сила поэтов не в степени их похожести, а в степени оригинальности
2. Объединённость разных мировоззрений дает возможность для скорого и более полного раскрытия талантов
3. То, что нас разъединяет, соединит нас
-Б-
4. Жизнь – материал, душа – мастерская
5. Истину не брезгуй искать и в дерьме
6. Вложи в произведение весь свой капитал: честность, искренность, благородство – и ты не останешься нищим
-В-
7. Поэт, изумив современников, ты покоришь потомков
8. Не самовозвеличивайся
9. Наше творчество и интересы отражают нашу нравственность
-Г-
10. Относись с осторожностью не к чему-то новому, а к чему-то привычному, устоявшемуся
11. Бунтующий предпочтительнее покорно исполняющего (бунт не ради бунта, а ради обновления)
12. Убей в себе цензора, но сохрани редактора
-Д-
13. Являясь порочным, имею ли я право клеймить пороки других? Имею, если я начал с себя
14-15. Резать по больному – необходимость во благо, но поэт не хирург, слово не скальпель, явь не болезнь
-Е-
16. Мы не относим себя к мировоззрению декаданса, мы относим себя к мировоззрению гуманизма
17. Мы не замыкаемся на себе и готовы сотрудничать со всеми, кто этого пожелает
18. Мы не ставим перед собой цель коренного изменения поэзии
-Ж-
… Наша цель – катарсизм
(23.04.89г.)
Впервые напечатано в газ. “Полацкi веснiк” №147, 16.09.1989г.
Леонид ПУЛЬКИН (Речица)
КАТАРСИЧЕСКИЙ СМЕХ
| |
«Сопоставляя события, начинаешь понимать,
что жизнь смеётся над человеком»
Д.С.Лихачёв.
|
Так и хочется сыпать поговорками: «Жизнь прожить – не поле перейти»… Катарсис древнегреческой драмы – это роковые события, жизненный урок и, в конце концов, очищение через боль.
Так поступать нельзя. Жить надо иначе. Инобытие. Метафизика. Трагическое ощущение бытия заключается в незнании последствий того или иного действия, поступка. Незнание результата
действия. Чаще всего банальное нарушение нравственных законов, невоспитанность и тревожное, трагическое ожидание разрядки, наказания. Страшно. А всё бы могло быть проще. Иные сюжеты.
Апокрифы Карела Чапека. Свод нравственных законов известен и ребёнку. Воспитанному ребёнку. Что же остаётся на долю писателя, поэта, критика? Показать красоту этих законов,
если ты согласен с ними. Хотелось бы напомнить: физика изучает законы природы, этика – внутренние процессы души, метафизика изучает законы духа – вертикальная линия творчества.
Постижение космологических и не космологических законов – это боль и страх? Боль и божий страх – мера всех вещей?
Гуманисты поставили в центре Вселенной человека. Постмодернизм, переосмысливая природу человека, отрицает гуманизм как таковой, где героизирует человека и делает достаточно
убедительный вывод: человек не мера всех вещей и не центр вселенной. Постмодернизм – поиск себя. Катарсизм – осознание и обретение себя.
Человек благородный – это, прежде всего, контроль, контроль и отфильтровывание мыслей, чувств, образов и страстей, которые проходят через него. Человек благородный прекрасно осознаёт,
что сам он — лишь малая часть, делающая осознанный выбор из бесконечного жизненного потока. Именно сознательный благородный выбор и делает человека человеком благородным, творческую
личность – созидателем…
Для творчества необходимо пограничное, медитативное, молитвенное состояние, и критерием проверки правильности решения той или иной загадки являются радость и лёгкость,
как эмоциональная, так и физическая и интеллектуальная. Разрешение от бремени. Радость – мера всех вещей и как следствие – просветлённый, освобождающий смех, дающий внутреннюю
свободу. Радостный смех от ясности сознания, здорового духа и здорового тела. Однако из определений катарсического смеха лучшее – смех разумный, благородный, светлый смех освобождения,
поскольку человек получает духовную свободу.
Буддийская притча, рассказывающая о бродячем монахе и средневековой Японии, показывает нам образец такого смеха. Монах держал свой путь из селения в селение. О нём сообщали мальчишки
и люди, оставив работу, шли ему навстречу. Нет, он ни чего не говорил, не юродствовал, это была проповедь без слов, а люди начинали смеяться, осознавая несправедливость и неправильность
человеческих взаимоотношений. Здесь-то и вспоминается почти христианское определение победы И. Канта: «На того, над кем я смеюсь, я уже не могу сердиться даже в том случае, если он
причиняет мне вред». Монах, по-видимому, был почитателем Будды Майтрейи – Будды Грядущего. Его обычно называют «Смеющийся Будда». Он легко узнаваем по внешнему виду: бритая голова,
смеющееся лицо, огромный живот и мешок за плечами. Не правда ли, напоминает нашего Деда Мороза…
Смех также является и разрушительной силой, но во имя чего? Во имя создания нового и лучшего.
Катарсический смех – налаживание новых, созидательных смысловых связей и взглядов. Обнаружение и устранение ошибок даёт возможность человеку счастливо следовать своей жизненной дорогой,
верное следование пути, дао. Разумного благая судьба ведёт, сопротивляющийся тащится и волочится сам. По определению М.Твена: «Смех – это молния размышлений». Разряд и уж затем
наступает желанный покой, безмятежность. Пользуясь современной политической терминологией, катарсический смех – упреждающий ответ на вызов гармоническому миропорядку. А если быть
более точным: катарсический смех – это смех определяющий, предвидящий, созидающий и провоцирующий события, смех на опережение событий, приводящий в состояние покоя. «Кто смеётся,
тот спасён», – гласит английская пословица. Уместно здесь сказать о внутреннем знании нашей души, глубинного интеллекта. Мы улавливаем, но не всегда даём себе в этом отчёт, что та
или иная шутка, сказанная в повседневной жизни, как предчувствие ситуации выходит за пределы наших обычных знаний и возможностей. Мы достаточно часто сталкиваемся с таким глубинным
метафизическим юмором и смехом в различных обстоятельствах (это не бессознательное и не интуиция), но редко, повторюсь, фиксируем это в памяти. «Я не могу предположить Бога без чувства
юмора» (А.Энштейн).
Каким способом, какова методология приближения к сверхразумному смеху? Лишь время позволит сделать развёрнутый на эту тему разговор. Сегодня предположим несколько основных принципов.
– Творчество как молитва.
– Вхождение в рабочее состояние, подобное тому, как приступает к иконописи монашествующий художник.
– Буддийский принцип творчества.
– Отказ от своего «эго», от своего «Я».
– Анонимность как необходимое условие в процессе работы для преодоления страха в возможной исповедальности, искренности, для объективного познания себя и общества.
– Игровой момент.
– Язык как магическая сила, определяющая реальность, является также ареной борьбы добра и зла.
Это в математике от перемены мест слагаемых сумма не меняется. В литературе даже такое элементарное действие, как перестановка слов, меняет не только тональность фразы, но порою и смысл.
И вот здесь мы приближаемся к ответу: так ли мы живём, как пишем, а пишем, как дышим? Для исследования проблемы, для решения той или иной задачи мы берём своё главное оружие – слово, язык.
При работе надо отслеживать как через наши органы чувств и мышления, через тело возникает слово и куда оно уходит, прибывает. Какой заряд, какую вибрацию несёт. Может быть, именно тогда
будем знать, будем предугадывать, «как наше слово отзовётся». Сказанное имеет прямое отношение к проверочному критерию, когда в теле, в чувствах и в проявлениях интеллекта проявляются не
ложные, истинные лёгкость и радость.
Идеал катарсического смеха – очищение, врачевание без боли.
Катарсический смех – естественная метафизическая сила, и он же – проводник истины.
Смех объединяет людей.
«Помогите смеяться другим. И когда двое смеются, их бытия объединяются в этот момент» (О’Генри).
Так давайте же смеяться вместе, и вместе с жизнью.
(Вся статья – в альманахе «Катарсизм», т.2, Минск, 2010г.)
